Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

"То, что волнует = то, что существует"

Сознание меняется в истории, современный человек воспринимает реальность и мыслит во многом не так, как архаичный. А значит, и наша религиозность уже не может быть такой, как прежде.
Довольно сильная констатация в этой области дана в недавной книге Чарльза Тейлора "Секулярный век". И вот совсем свежее - из только что вышедшей книги Алексея Гагинского "Философия беспредпосылочных начал" (М., Ин-т философии РАН, 2018):
"Язык древней культуры, как и вообще все древнее, понятен сегодня лишь настолько, насколько он является «предшествующей традицией», т. е. когда в нем видят свое, только в зачаточном состоянии. Поэтому, несмотря на кажущуюся простоту, древние тексты достаточно сложны для понимания. Точнее говоря, трудно посмотреть на них в контексте их эпохи, а не сверху вниз, как это обычно происходит. А ведь понимание мира и места божественного в нем в архаическом обществе существенно отличались от нашего. Исследователи отмечают поразительную особенность мировосприятия древнего человека: «Различие между субъективным и объективным знанием лишено для него смысла. Бессмысленно для него и наше различие между реальностью и видимостью. Все, что способно воздействовать на ум, чувство и волю, тем самым утверждает свою несомненную реальность. <…> Для мифопоэтического склада ума “то, что волнует”, равнозначно “тому, что существует”» (Франкфорт). Отсюда не следует, что древние люди были вообще неспособны отличить правду от вымысла, речь идет о том, что ар¬хаическая культура еще не выработала для этого подходящих теоретических средств, отсутствовала идея критерия, посредством которого истинное можно отличить от мнимого. Поэтому религиозные представления основывались не на вере в существование чего-либо, а на осмыслении опыта, переживания. Иначе говоря, вопрос ставился не о бытии тех или иных богов, а о том, имеется ли опыт их восприятия или как его обрести, за счет чего преодолевалось противопоставление внешнего и внутреннего, объективного и субъективного… Человек архаического общества не только не различал субъективное и объективное, идеальное и материальное, но зачастую даже не имел соответствующей лексики для того, чтобы выразить идею небытия. А это значит, что небытие Бога (или богов) просто нельзя было помыслить."

(Указ. соч., с. 142-143).

А сейчас - запросто можно. "То, что волнует" теперь не "то, что существует", а "то, о чем вопрошают". И понятно, что в этих условиях и вера, ее концептуальная составляющая тоже не может не быть иной. Она уже не может быть синонимом несомненности, а последняя - добродетелью веры. Прав Тиллих, предложивший считать сомнение элементом веры.

Монотеизм арифметический и не очень

Продолжение темы, инициированной pretre_philippe
В прошлый раз мы пытались развивать следующий тезис: то, что  монотеизм лучше, чем политеизм, равносильно тому, что  это «моно», единство Бога –  не цифра, не количественная единица, а качественная характеристика. Иначе непонятно, зачем отдавать единобожию предпочтение.  Опираясь на Тиллиха и Бибихина, мы пришли к следующему смысл монотеизма не в том, что Бог – буквальная монада (мы этого и не можем знать, а потому, что  по смыслу самого понятия, как цель нашего поиска Бог и есть единство в смысле, синонимичном абсолютному бытию, полностью чуждому дезинтеграции, распаду. И качественным монотеизмом является та религия, которая, вне зависимости от числа персонажей, могущих быть названных «богами», ставит в свой центр само это абсолютное предельное основание бытия, а не частные сферы бытия.  Иными словами, и внешний, количественный политеизм наподобие древнеегипетской или месопотамской религии, может быть качественным монотеизмом.
И мы остановились на вопросе: если это так, то на каком основании отдавать предпочтение строгому «авраамическому» монотеизму по сравнению с «нестрогим», в котором качество и количество не совпадают: качественно это поиск Единого, а количественно богов больше одного? Есть ли вообще преимущество у строгого, «эксклюзивистского» единобожия?
Понятно, что для ответа нужны критерии. Напрашивается такой: какой из двух типов теизма сильнее, ярче отражает религиозный опыт как опыт поиска и проявления единого божественного Основания? Там, где много богов или там, где один?
Похоже, этот критерий не дает однозначного ответа. С одной стороны,  совпадение качественной и количественной богословских единиц, т. е. единый Бог – мощный символ абсолютного единства, полноты, «концентрации» бытия. С другой, наличие разных  богов обогащает религию: каждый бог выражает свой аспект Единого и его взаимоотношения с нами.
Но возможен еще одни критерий-вопрос: какая из двух систем теизма больше страхует от распада "теизма" до "демонизма" в терминах Зубова или, в терминах Тиллиха, "качественного монотеизма" до политеизма?  До состояния, когда в религии "понижаются ставки" и, грубо говоря,  больше не молятся об искоренении смерти из мироздания, а молятся только о здоровье, удаче на охоте, войне, торговле,  о плодородии, в рождении и воспитании детей и о прочей удаче в рамках существующего порядка жизни?  Здесь вроде бы понятно, что строгий монотеизм страхует больше: религии легче распасться на частные сферы «по богам».  Хотя, безусловно, распад подобного свойства действует и в религиях строгого монотеизма, находя лазейки и в нем. И из единого Бога человек может сделать для себя «энергостанцию» для разных нужд. Однако история религий, пожалуй, говорит, что строгий монотеизм все-таки лучше противостоит деградации.  Или нет, и это еще вопрос?
Но и это, хотя и важно, еще не всё, если мы взглянем на христианский тринитарный монотеизм! Это (как и изначальный в христианстве бинарный, который просуществовал не очень долго) – очень интересная ситуация и, конечно, отдельная тема. Единственное, что можно здесь в целях дальнейшей интриги заметить:  похоже, оказалось, что событие Христа сделало недостаточным строгий иудейский монотеизм, не вместилось в концепцию Бога  как чистой монады, потребовало других средств выражения. И эти средства вырабатывались уже не в чисто мифологической, но и в догматической парадигме, на почве эллинской любви к философии: явно, сознательно,  институционально. В итоге мы имеем гениально продуманную «концепцию Бога», соединяющую, я бы сказал оба типа качественного монотеизма. Оба пригодились. Концепция удачна и восхитительна, она, на мой взгляд,  с очевидностью показывет, как странно воевать с Троицей ради строгой единицы. Вот только восхищаться приходится уже из другой парадигмы мысли – и при соответстввующем отношении к любой «концепции Бога»…

Догмат ли единобожие? И что оно вообще по сути? (1)

О. Филипп Парфенов pretre_philippeв возникшей в Фейсбуке дискуссии о догматизме ставит вопросы следующей сути. 
Постулат о едином Боге – разве не догмат? То, что Бог един  - ведь тоже  непроверяемо, и не следует ли из этого, что при недогматическом (=критическом  подходе)  допустимо и многобожие ? Или без догматики совсем не обойтись?
Это серьезные постановки вопросов, и отвечать следует с подобающей серьезностью.
Я вижу здесь два аспекта, которые необходимо прояснить.
Аспект первый: данный вопрос вовлекает три  понятия, выражаемые однокоренными словами, вращающиеся вокруг чего-то одного, пересекающихся, но не совпадающих. Это «догмат», «догматика» и «догматизм». Но без договоренности об их значении дальнейшая  дискуссия на тему мышления в христианстве кажется мне затруднительной.
Аспект второй: что есть единобожие по смыслу? Чем вообще применительно к божественной реальности «единица» лучше, чем цифры больше нее? И цифра ли она вообще?
О первои аспекте - так сказать, некие терминологические пролегомены ко второму. Мне кажется обоснованным и укорененным в традиционном словоупотреблении следующее понимание трех указанных однокоренных слов, каковое понимание я и предлагаю ниже.
1. Догмат (в именительном падеже греческого «догма»). В богословской сфере мне не кажется разумным называть так любой метафизический постулат, претендующий на обязательное признание. Лучше называть так не любой, а обсужденный и принятый в качестве незыблемого в дальнейшем. В христианской церкви это сделано все это посредством известных исторических  церковных процедур и институтов, легитимированных ради этой цели: соборов.
Наиболее глобальные, общецерковные примеры – никейская тринитарная формула (Символ веры) и Халкидонский орос.  Более локальные – «паламитский догмат», принятый Константиопольским собором, известные католические догматы.  
Конечно, в христианстве существуют и другие постулаты, традиционно претендующие на статус незыблемых истин:  то же единобожие, сотворенность мира, девственное рождения Иисуса Христа, эсхатологическое воскресение мертвых и т. д. – само бытие Бога, наконец. Часть из них даже вошли в формулировку Символа веры. Но сами они не подвергались сомнению,  а уже сами собой, спонтанно, без крупных споров  вошли в традицию вместе с книгами Библии.
Почему представляется важным отличать явно и специально формулируемые догматы от прочих незыблемых постулатов (как их называть – тоже хороший вопрос)? Потому что это подчеркивает некое новое по состояние, даже новая парадигма религиозного мышления, которое мы видим в становящемся христианстве: вербальный аспект веры требуется рационально прояснять, спонтанного наследования достаточно уже не во всех случаях.   Это можно назвать догматической парадигмой, а предыдущую (и, что важно, не отмененную последующей) – как-то по-иному (я, кстати, назвал бы ее мифологической).

2. Догматизм. Это термин, применяемый Кантом и после Канта для общего случая, когда настаивается на истинности постулата, не укорененного в эмпирических данных, т. е.  принципиально непроверяемого и неопровергаемого. По Канту, в этой области нет знания, возможно только мышление, поэтому навязывать здесь что-либо –   произвол и антиразумность.
Конечно, догматизм возможен не только в отношении догматов и даже не только в отношении «постулатов веры» в общем.

3. Догматика.  Если посмотреть на традиционное употребление этого слова, то это практически синоним богословия или, точнее, позитивного изложения и раскрытия его базовых тем (в отличие, скажем, от «основного богословия» = апологетики, имеющей целью защиту от нападок извне). Догматика в этом смысле, как правило, не  ограничивается догматами в понимании, данном выше. Например, не догматизировано понятие «искупление», его понимания есть различные, однако их раскрытие тоже может присутствовать в учебниках и лекционных курсах догматики.  Здесь исходное слово «догма» имеет скорее значение «учение», «доктрина» чем «незыблемый постулат».
Такое понимание слова «догматика» позволило русскому лютеранскому богослову Антону Тихомирову говорить о «догматике без догматизма» и озаглавить так свою книгу. Таким образом, выражается надежда на то, что христианская богословская система может быть изложена на основах недогматического в кантовском смысле мышления, без «закрытых» тем, в которых еще есть над чем думать.
Иных тем в богословии и трудно представить. Таким образом, ответ на последний вопрос о. Филиппа следующий: без догматики не обойтись, а вот без догматизма - в наше время желательно.
Открытой темой является и понимание единобожия и библейского единого Бога Яхве. Но об этом в следующий раз.

(no subject)

В голове не укладывается - при всем, что было известно о его болезни и борьбе с ней.
Именно Григорий Борисович больше всего вдохновлял меня последние лет 12.
Когда пришло время выбирать тему защиты бакалаврской в СФИ, никаких колебаний в выборе руководителя не было: Гутнер. Магистерская тоже под его руководством и в том же ключе.
В моей жизни есть несколько человек, повливяших на меня в такой степени, что я могу назвать их своими учителями. Григорий Борисович - не первый, но, несомненно, главный из них в мой церковный период.
По крайней мере, какое-то время он жил темой истины как универсальности и общезначимости, сегодня ей живу я. Заразил. По-хорошему.
Я рад, что хоть небольшое дело у нас с ним было общее: 10 лет домашних философских семинаров, которые он направлял идейно, а я, в силу своего природной способности шлёпать на автомате привычное дело - организационно. Вот только его болезнь выбила меня из этой колеи. Последний семинар с его участием был где-то в январе 2016 г.
Смерть, какая же ты поганая штука. Последний и первый враг.
Образ восприятия реальности человеком верующим и одновременно не отказывающимся в полной мере мыслить - это для меня некие весы, на обе чаши которых падают события. То, что произошло - из тех событий (как и любая смерть), которые упали на чашу весов с надписью "Бога нет").
А его жизнь, общение с ним - наоборот, то, что падает на чашу "Бог есть". Григорий Борисович был для меня именно примером верующего (т. е. именно того, кто выбирает жить одной из этих чаш и не приемлет всеобессмысливающего всевластия смерти) и одновременно не снимающего в церкви "вместе со шляпой и голову". В столь полной мере это редко бывает. Обычно человек вольно или невольно (как это печально, когда вольно) отключает в себе "критику", входя в область богословия. В нем этого совсем не было. Мне врезалось в память его честное признание в том, что ему, философу, трудно понять теологов, которое неизменно, начиная с какого-то момента, переходят от обоснования к чистой декларативности. Я тогда подумал: ведь и для меня - так и есть.
Но подражать ему - нет, плохое слово: лучше "ориентироваться на него" - хотелось не только в мысли, но и в стиле общения, в самом посыле, который шел от него другим. Он много думал и, соответственно, много знал, но обладал скромностью большого человека. Я видел ее не только в нем, но, в силу обстоятельств, больше всего соприкасался с ней именно в его лице.
  • Current Mood
    sad sad

Бергсон о религии: "защитная реакция природы против разлагающей силы ума"

 Надо понимать, реакция защиты от того, чтобы человек не потонул в бесконечной рефлексии, не разучился ходить, слишком задумавшись, как переставляет ноги.
Действительно, религия воспринимается (и эмпирически по большей части является) областью фиксированных, несамостоятельных решений и удобна именно тем, что в очень многих случаях не надо думать. Ритуал, заповедь, истинное знание о реальности.
И все это было бы очень хорошо, если бы религия сама была 100%-но работающей системой. А она оказывается одной из всех прочих, которые, бывает, и отказываются работать.
И вот тогда возникает ситуация, когда уже наоборот, приходится защищать ум от религии. Это та ситуация, когда неработающая религия упорно отказывается признаться в этом себе и другим.
Это ведь только здоровому человеку не надо задумываться, как он переставляет ноги.

Читаю "Секулярный век" Чарльза Тейлора

Ну вот, и у него идея, что-де наступающий на смену средневековью модерн - это утрата чувства тайны.
Но, по-моему:
1) С модерном и так, и не так. Потому что модерн в этом отношении расщеплен. В нем есть и гносеологический оптимизм и, я бы сказал, гносеологический реализм. Последний выражен Кантом: нет никаких гарантий, что реальность такова, какой предстает нам. Вообще нет никаких гарантий, только неустранимый риск.
Это тоже модерн, потому что продолжает утверждать ценность разума и свободы. Но для Канта пользование разумом есть мужество, т. е. связано с риском. И свобода понимается не как безграничные возможности, а как возможность выбора, которая обусловлена тем же радикальным незнанием, а значит, связана с риском. (Гегелевская свобода - с точностью до наоборот, осознанная и оседланная необходимость, такая свобода скорее =власть.)
Обе линии модерна продлеваются в ХХ в., кантовскую мощно продолжает Поппер, она специфически проявляется у Хайека, в теологии ей наследуют Тиллих и Кюнг (с его пониманием веры как выбора в условиях uncertain reality).
Не дочитав Тейлора, гляжу по своему обыкновению в указатель имен книги, ни Тиллиха, ни Кюнга не вижу. Нет даже Кокса, главного "теолога секуляризации", автора книги с названием, перекликающимся с тейлоровским: "Мирской град". Странно мне, как без них может быть такое фундаментальное исследование проблемы.

2)Вопрос, что за чувство тайны в эпоху таких четких и безальтернативных представлений о Боге и конечной участи человека, какие характерны для времени до "расколдования мира". Разве мифы и догмы - не верх определенности? По-моему, эту ситуацию хорошо прочувствовал сам автор концепции "расколдования мира" Макс Вебер: "Авраам или какой-нибудь крестьянин в прежние эпохи умирал "стар и пресытившись жизнью", потому что был включен в органический круговорот жизни, потому что его жизнь по самому ее смыслу и на закате его дней давала ему то, что могла дать; для него не оставалось загадок, которые ему хотелось бы разрешить, и ему было уже довольно того, чего он достиг. Напротив, человек культуры, включенный в цивилизацию, постоянно обогащающуюся идеями, знанием, проблемами, может "устать от жизни", но не
может пресытиться ею. Ибо он улавливает лишь ничтожную часть того, что вновь и вновь рождает духовная жизнь, притом всегда что-то предварительное, неокончательное, и поэтому для него смерть -- событие, лишенное смысла." Определенности явно меньше (и, соответственно, тайны больше) во втором случае.

Атеизм и христианство: буксующий диалог

Статья белорусского протестантского (как я понимаю, пятидесятнического, что, кстати, достаточно неожиданно)  богослова.  Та же мысль, что я высказыал в christ_civ: у  атеистов и фундаменталистов совпадает взгляд на сущность христианства, а различается только знак отношения: соответственно минус и плюс.