Category: литература

Читаю "Секулярный век" Чарльза Тейлора

Ну вот, и у него идея, что-де наступающий на смену средневековью модерн - это утрата чувства тайны.
Но, по-моему:
1) С модерном и так, и не так. Потому что модерн в этом отношении расщеплен. В нем есть и гносеологический оптимизм и, я бы сказал, гносеологический реализм. Последний выражен Кантом: нет никаких гарантий, что реальность такова, какой предстает нам. Вообще нет никаких гарантий, только неустранимый риск.
Это тоже модерн, потому что продолжает утверждать ценность разума и свободы. Но для Канта пользование разумом есть мужество, т. е. связано с риском. И свобода понимается не как безграничные возможности, а как возможность выбора, которая обусловлена тем же радикальным незнанием, а значит, связана с риском. (Гегелевская свобода - с точностью до наоборот, осознанная и оседланная необходимость, такая свобода скорее =власть.)
Обе линии модерна продлеваются в ХХ в., кантовскую мощно продолжает Поппер, она специфически проявляется у Хайека, в теологии ей наследуют Тиллих и Кюнг (с его пониманием веры как выбора в условиях uncertain reality).
Не дочитав Тейлора, гляжу по своему обыкновению в указатель имен книги, ни Тиллиха, ни Кюнга не вижу. Нет даже Кокса, главного "теолога секуляризации", автора книги с названием, перекликающимся с тейлоровским: "Мирской град". Странно мне, как без них может быть такое фундаментальное исследование проблемы.

2)Вопрос, что за чувство тайны в эпоху таких четких и безальтернативных представлений о Боге и конечной участи человека, какие характерны для времени до "расколдования мира". Разве мифы и догмы - не верх определенности? По-моему, эту ситуацию хорошо прочувствовал сам автор концепции "расколдования мира" Макс Вебер: "Авраам или какой-нибудь крестьянин в прежние эпохи умирал "стар и пресытившись жизнью", потому что был включен в органический круговорот жизни, потому что его жизнь по самому ее смыслу и на закате его дней давала ему то, что могла дать; для него не оставалось загадок, которые ему хотелось бы разрешить, и ему было уже довольно того, чего он достиг. Напротив, человек культуры, включенный в цивилизацию, постоянно обогащающуюся идеями, знанием, проблемами, может "устать от жизни", но не
может пресытиться ею. Ибо он улавливает лишь ничтожную часть того, что вновь и вновь рождает духовная жизнь, притом всегда что-то предварительное, неокончательное, и поэтому для него смерть -- событие, лишенное смысла." Определенности явно меньше (и, соответственно, тайны больше) во втором случае.

О логике вражды. Евгений Замятин. Сказка "Арапы"

На острове на Буяне - речка. На этом берегу - наши краснокожие, а на том -
ихние живут, арапы.
  Нынче утром арапа ихнего в речке поймали.  Ну так хорош, так хорош: весь -
филейный.  Супу наварили,  отбивных нажарили - да с  луком,  с  горчицей,  с
малосольным нежинским... Напитались: послал Господь!
  И только  было  вздремнуть  легли  -  воп,  визг;  нашего  уволокли  арапы
треклятые. Туда-сюда, а уж они его освежевали и на угольях шашлык стряпают.
  Наши им - через речку:
  - Ах, людоеды! Ах, арапы вы этакие! Вы это что-ж, это, а?
  - А что? - говорят.
  - Да на вас что - креста,  что ли,  нету? Нашего, краснокожего, лопаете. И
не совестно?
  - А вы из нашего - отбивных не наделали? Энто чьи кости-то лежат?
  - Ну что за безмозглые!  Да-к ведь мы вашего арапа ели,  а  вы  -  нашего,
краснокожего.  Нешто это возможно?  Вот,  дай-ка,  вас черти-то на том свете
поджарят!
  А ихние,  арапы,  -  глазищи  белые  вылупили,  ухмыляются  да знай себе -
уписывают.  Ну до чего бесстыжий народ: одно слово - арапы. И уродятся же на
свет этакие!

Роуэн Уильямс о Достоевском, Храповицком и Бердяеве

Читаю очень интересное, по-западному добротное и ставящее ряд важных проблем исследование нынешнего арх. Кентерберийского (в 1-ю очередь о Лосском, но и контекст русской религиозной мысли взят достаточно широко) (Богословие В.Н.Лосского: изложение и критика. Киев, Дух i лiтера, 2009).  Вот это, среди прочего, сильно задело (актуальностью в т.ч.):

Храповицкий, пишет Р.У., "...глубоко воспринял от великого писателя трагический взгляд на человека и отчаянную приверженность принципу самодержавия в политике. Абсолютный волюнтаризм антропологии Достоевского способен был породить и анархическую философию свободы Бердяева, и бескомпромиссный волюнтаризм Антония: ...по-видимому, сознательно парадоксально в мире Достоевского действует "индетерминистский фатализм", поскольку   всякое действие, божественное и человеческое, носит фундаментально произвольный характер. Так как это своеволие является незыблемым основанием всякого поступка, оно свободно и внешне по отношению к любому данному социальному порядку; а так как оно в своей глубине несет угрозу, самодержавие может оказаться наилучшим способом его сдерживания, если мы не готовы, вместе с Бердяевым, смело встретить эту угрозу в свободном обществе. Антоний представляет собой странный, хотя нельзя сказать, что непостижимый тип человека, который реакционен именно потому, что верит в свободу.  Единственная его обширная работа в жанре "академического" богословия - это диссертация о свободе воли, где он занят критикой Канта, демонстрируя значительную зависимость от Шопенгауэра, Концепция Шопенгауэра о единой сверхличной мировой воле дае архиепископу ценный пример для рассуждения о единстве человеческой природы и о всеобщем искажении человеческого воления."

От себя заметил бы: о том, кто критикует Канта и является, по сути, "реалистом" (т.е. признает первичность некой "природы" по сравнению со "штучным" существом), вообще трудно сказать, что он верит в свободу, если речь идет о свободе "штучного" существа. Все ведь детерминировано этой испорченной природой. Тут скорее августинизм получается.

Кстати, сегодня (по другим данным, завтра -  а кто, кстати, точнее знает?) - день рождения Бердяева. Вот уж кто (по крайней мере, в конечном итоге, в зрелом творчестве) избежал всех этих либертицидных ловушек "природ", "всеединств", "софий", на которые так падки русские религиозные мыслители, и Уильямс это тоже замечает.